А Господь Бог есть истина (Иеремия 10:10).
И познаете истину, и истина сделает вас свободными (Ин.8:32).
Если читающий мои записки не убоится опасностей и будет идти прямо, как
по лезвию ножа, его не остановит даже восьмирукий ната, его будут молить о
пощаде все патриархи Запада и Востока. Но если он поддастся сомнениям, он
уподобится человеку, который смотрит из узкого окошка на скачущего мимо
всадника: не успеет он глазом моргнуть, а истины уж и след простынет
(Хуэйкай, Застава без ворот).
Искать мудрость вне себя - вот верх глупости (дзен).
Три человека удостоверяют, что черепаха - это черепаха (дзен).
Это клич Хворобья! Продолжайте считать,
Только в точности, а не примерно.
Это - песнь Хворобья! - повторяю опять.
Если трижды сказал, значит верно.
(Л.Кэрролл, Охота на Снарка)
И наука, и религия (точнее, религии) предлагают некоторые картины мира, которые считаются в определенном смысле "истинными". Прежде чем сопоставлять содержательную сторону утверждений науки и религий по поводу пространства, времени, Вселенной, жизни и т.д., важно сопоставить научные и религиозные методы познания и критерии, по которым то или иное утверждение признается истинным. Удобно начать рассмотрение этого вопроса с расхожего мнения, что "наука основана на эксперименте". Это мнение действительно отражает одну из сторон науки (но только одну!), однако нуждается в расшифровке и подробных комментариях.
Экспериментальный метод изучения природы имеет специфику по сравнению, скажем, с простым наблюдением. Последнее до сих пор широко используется в "описательных" науках, таких как зоология или этнография, где в идеале важно как можно меньше вмешиваться в наблюдаемый процесс. При постановке эксперимента мы, напротив, стараемся контролировать условия таким образом, чтобы выделить и изучить какой-то один фактор. Упрощая, можно сказать, что наблюдение - это метод "синтетического" (холистического, от английского слова whole - целый) исследования (например, в зоологии при наблюдении за поведением животного в естественных условиях важно не потревожить его; претензия состоит в познании животного "как оно есть"). Эксперимент же - это аналитический метод (например, мы пытаемся изучить какой-то один аспект поведения животного путем создания искусственной ситуации, в которой, предположительно, должен проявляться именно этот аспект). Как подчеркивал Э. Шредингер (Философия эксперимента, в сб.: Избранные труды по квантовой механике, М., Наука, 1976, с. 288-298), современная западная наука (в частности, механика Ньютона), вопреки господствующему мнению, возникла не столько из попыток объяснить результаты эксперимента, сколько из попыток объяснить результаты астрономических наблюдений (законы Кеплера). Экспериментальный метод гораздо более эффективен в смысле получения большого количества информации. Однако, если говорить о достоверности этой информации, то есть об истинности результатов, с ним связаны определенные опасности. Все дело в том, что выделение того или иного фактора в эксперименте всегда основано на предположениях, что важно, а что неважно для изучаемого явления.
Я, например, не припомню, каким образом было выделено влияние широты места на чувствительность глаза или иных органов от прочих влияний: температуры, давления, времени года, времени дня, влажности воздуха, направления и силы ветра и прочих физически измеримых факторов, и обеспечено сохранение постоянства факторов физиологических, как, например, сыт или голоден субъект, чем питался, что и сколько пил, как действовал желудок, не имел ли каких радостей или огорчений, и пр. В таких случаях требуется несколько миллионов или даже несколько миллиардов наблюдений, чтобы случайные изменения параметров во всем множестве их возможных сочетаний компенсировались и можно было бы иметь хотя бы некоторое доверие к результату (А.Н. Крылов, Мои воспоминания, Л., Судостроение, 1984, с.334-335).
Забвение этого важного правила может приводить к анекдотическим выводам, подобным утверждению, что тараканы слышат ногами (таракан с неповрежденными ногами бежит от шума, а с оторванными - не реагирует на шум в этом смысле).
По словам Эйнштейна, "только теория решает, что именно можно наблюдать [в эксперименте]" (цит.по: В. Гейзенберг, Физика и философия. Часть и целое, с. 192). Особенно важно это помнить, говоря о современных экспериментах, которые практически всегда являются косвенными. Процитируем приведенные В. Гейзенбергом слова Эйнштейна дальше:
Подлежащий наблюдению процесс вызывает определенные изменения в нашей измерительной аппаратуре. Как следствие, в этой аппаратуре развертываются дальнейшие процессы, которые в конце концов косвенным путем воздействуют на чувственное восприятие и на фиксацию результата в нашем сознании. На всем этом долгом пути от процесса к его фиксации в нашем сознании мы обязаны знать, как функционирует природа, должны быть хотя бы практически знакомы с ее законами, без чего вообще нельзя говорить, что мы что-то наблюдаем. Таким образом, только теория, то есть знание законов природы, позволяет нам логически заключать по чувственному восприятию о лежащем в его основе процессе.
В наше время следовало бы еще добавить о широком использовании вычислительной техники, позволяющей представить результаты эксперимента в псевдонаглядной, а в действительности условной, форме. Реально, когда мы говорим о том, что научное знание основано на эксперименте, необходимо иметь в виду, что проверяется всегда совокупность наших представлений об окружающем мире, и она должна быть в разумной степени непротиворечивой: Конечно, нет логического пути, приводящего к созданию теории; существуют лишь осуществляемые на ощупь конструктивные попытки, контролируемые посредством тщательного анализа познанных фактов...
На опыте можно проверить теорию, но нет пути от опыта к построению теории (А. Эйнштейн, цит. по: Эйнштейновский сборник 1972, М.: Наука, 1974, с. 144, 145; см. также статью Д. Холтона "Эйнштейн, Майкельсон и "решающий" эксперимент" в этом же сборнике, с. 104-211, в которой опровергается легенда о решающей роли опыта Майкельсона-Морли в создании теории относительности). В научных исследованиях часто выдвигается требование повторяемости и воспроизводимости результата эксперимента и т.д. Иногда такая воспроизводимость считается главным признаком, отличающим науку от "лженауки", и (вряд ли обоснованно) распространяется даже на гуманитарные дисциплины. В этой связи приведем слова известного современного физика. Даже в физике, химии и астрономии не всегда удается повторить условия эксперимента. Как быть с биологией или психологией, где объекты отличаются друг от друга? Можно ли и там требовать повторяемости и воспроизводимости результатов? Да, можно и нужно - без этого нет науки! Разумеется, здесь гораздо труднее поставить недвусмысленный эксперимент, но зато не требуется той неслыханной точности, которая необходима была, чтобы обнаружить астрономические отклонения от классической механики. В этих науках, по крайней мере на их современной стадии, часто довольствуются не количественными, а качественными результатами (А.Б. Мигдал). В действительности, требование "воспроизводимости" возможно не только для науки.
А что сон повторился фараону дважды, это значит, что сие истинно слово Божие, и что вскоре Бог исполнит сие (Бытие 41:32).
Повторяемость сна как признак его истинности (или, по крайней мере, особой значимости) часто встречается в мифологии и произведениях художественной литературы (скажем, во "Властелине колец" Дж. Р. Р. Толкиена вещий сон, несколько раз приснившийся Фарамиру, а затем и Боромиру, заставил последнего совершить длительное и опасное путешествие).
Следуя Л.Кэрроллу (см. эпиграф), такое требование формулируется как "правило трех раз". В своей "Кибернетике" Н.Винер предложил использовать это правило при сложных расчетах на компьютерах. Кроме того, он предположил, что соответствующие дублирующие системы имеются в нейронной системе мозга.
Условие воспроизводимости очень часто не выполняется в парапсихологии, где результаты зависят от субъекта наблюдения (см. главы 4,7). На самом деле, в явлениях, где невозможно четко отделить субъект от объекта, воспроизводимость должна пониматься в более строгом смысле: сравнивать можно лишь результаты, полученные в сходных внешних условиях при сходном психическом состоянии участников эксперимента. В "стандартной" науке это требование звучит анекдотически (скажем, что сказать о физическом явлении, которое наблюдается лишь при определенной степени опьянения всех участников эксперимента?). В исследованиях, связанных с психикой человека, оно, тем не менее, отражает существо дела. Непонимание этого часто приводит к тяжелым недоразумениям.
Поскольку никакое конечное число экспериментов не может гарантировать правильность теории (через конечное число экспериментальных точек можно провести бесконечное множество кривых), австрийский философ К. Поппер предложил считать критерием научности какого-либо утверждения принципиальную возможность его экспериментального опровержения (критерий фальсифицируемости). Подтверждение же теории в конечном числе экспериментов, строго говоря, ничего не доказывает. Этот критерий действительно позволяет отличить научные утверждения от, скажем, философских концепций, которые никогда не могут быть строго опровергнуты - их можно лишь "правильно" или "неправильно" понимать и применять:
Я не в состоянии также обсуждать и философские или поэтические декларации Тома [создателя теории катастроф], сформулированные таким образом, чтобы нельзя было решить, правильны они или нет (в стиле, типичном для средневековой науки до Декарта и Бэкона или даже Бэконов). К счастью, фундаментальные математические открытия великого тополога независимы от какой бы то ни было иррациональной философии (В.И. Арнольд, Теория катастроф, М., Наука, 1990, с. 6).
В марксистской философии критерием истинности, в том числе и научного знания, считалась практика. Впрочем, в действительности этот критерий гораздо старше марксизма: Некто спросил: что такое изучение явлений? Су Шань отвечал: одеться и поесть.
Если теорию удается использовать с ожидаемыми результатами, она
является правильной. Во многих случаях применимость этого критерия не
вызывает сомнений. Скажем, изобретение транзистора подтверждает правильность
наших представлений об энергетическом спектре электронов в полупроводниках,
взрыв атомной бомбы - правильность представлений о делении ядер и т.д. В то
же время, заведомо неправильные (по крайней мере, по современным меркам)
теории также иногда позволяют прийти к практически правильным выводам.
Марс указал мне, что чума переносится крысами, тварями Луны. Именно
Луна, покровительница всего темного и дурного, и была всему виной...
Я помчался на поле, где лежали больные, и попал к ним как раз в то
время, как они молились:
- Эврика, люди добрые! - крикнул я и бросил им под ноги дохлую крысу,
которую я взял на мельнице. - Вот ваш настоящий враг. Звезды наконец мне его
открыли...
... Как бы то ни было, чума прекратилась и отступила от нашей деревни.
С того дня, как Марс открыл мне на мельнице причину болезни, от чумы умерло
всего три человека... Я доказал свое первоначальное утверждение:
Божественная Астрология... позволяет мудрым мужам сражаться даже с чумой (Р.
Киплинг, Сказки Пака).
(Напомним еще, что в средние века с эпидемиями боролись колокольным звоном, и часто небезуспешно.) При изготовлении булата практически полезной оказалась теория, согласно которой сильный раб, если заколоть его раскаленным клинком, отдаст ему свою силу. Опять отметим, что открыть секреты, подобные секрету булата, иногда оказывается не по силам современной науке, хотя строго научный подход к проблеме, конечно, существует. В данном случае он состоит в рассуждениях о закалке, мартенситном переходе, обогащении азотом и углеродом и т. д., однако желаемых практических результатов можно при этом и не добиться (кочующая по авторефератам диссертаций фраза о том, что "целью работы является получение материалов с заранее заданными свойствами" является стандартным объектом шуток в профессиональных кругах). В общем, здесь скорее нужно говорить о критерии практики в смысле "фальсифицируемости": если устройство, созданное на основе какой-то теории, не работает как ожидается, теория скорее всего неверна. К тому же этот критерий слишком узок: скажем, большинство физиков не сомневаются в правильности общей теории относительности, хотя об ее практическом использовании в обозримом будущем не может быть и речи. Другим "эмпирическим" критерием истинности физической теории является ее математическая красота:
Нужно сначала высказать несколько общих положений о точках зрения, или критериях, с которых можно критиковать физические теории. Первый критерий очевиден: теория не должна противоречить данным опыта... Во втором критерии речь идет... о предпосылках самой теории, о том, что можно было бы кратко, хотя и не вполне ясно, назвать "естественностью", или "логической простотой" предпосылок... Этот критерий, точная формулировка которого представляет большие трудности, всегда играл большую роль при выборе между теориями и при их оценке... Второй критерий можно кратко охарактеризовать как критерий "внутреннего совершенства" теории, тогда как первый относится к ее "внешнему оправданию" (А. Эйнштейн, Собр. научн. трудов, т. 4, с. 266, 267).
Важность математической красоты физической теории подчеркивалась П. Дираком, предложившим свое знаменитое уравнение, описывающее электрон, исходя из эстетических и формальных соображений. Подробнее об этом говорится в главе 8, посвященной математике. Отметим лишь, что этот критерий является достаточно субъективным (скажем, тот же Дирак считал отвратительной процедуру перенормировок в квантовой теории поля; дальнейшее развитие науки показало исключительную важность концепции "перенормируемости"). В целом, наука так и не смогла выработать единый, применимый во всех ситуациях и не знающий исключений критерий истинности своих собственных утверждений. Поэтому неудивительно широкое распространение в научной среде позитивистских взглядов, когда проблема истинности подменяется проблемой "общезначимости" (но еще Галилей говорил, что в науке мнение одного может быть важнее мнения тысячи), "экономичности описания" и т.д. Хотя позитивизм можно рассматривать как по-своему естественную реакцию на слишком легковесные "натурфилософские" спекуляции в духе Гегеля (не говоря уже об Энгельсе), отрицание существования объективной истины психологически чрезвычайно неблагоприятно для успешной научной работы. Гротескный образ "того, кто управляет Вселенной", позитивиста и агностика, создан английским писателем-фантастом Д. Адамсом в романе "Ресторан в конце Вселенной":
- Вы управляете Вселенной? - выпалил Зафод. Мужчина улыбнулся:
- Стараюсь не делать этого. Вы промокли?
Зафод посмотрел на него удивленно:
- Разве не видно, что мы промокли?
- Мне представляется, что промокли. Но возможно, вы на этот счет
другого мнения...
-Как ваше имя? - спросил Зафод.
- Вы думаете, у меня есть имя? Стоит ли давать имя средоточию смутных
сенсорных ощущений?...
Зарнивуп вынул из кармана блокнот.
- Итак, - начал он, - вы управляете Вселенной?
- Трудно сказать, - сказал хозяин.
Зарнивуп сделал пометку в блокноте.
- Как давно вы этим занимаетесь?
- А-а, - сказал хозяин, - это вопрос о прошлом?
- Да, - подтвердил Зарнивуп.
- Как же я могу вам ответить? Разве прошлое не есть фикция, придуманная
для того, чтобы объяснить различие между непосредственным физическим
ощущением и состоянием ума?...
- Но там же целая Вселенная! - воскликнул Зарнивуп. - Вам не удастся
уклониться от своих обязанностей, заявляя, что ее не существует!
- Я принимаю решения только о том, что касается моей Вселенной, -
подчеркнул хозяин. - Моя Вселенная - это мои глаза и мои уши. Все прочее -
не более чем слухи...
- Но те решения, которые принимаются здесь, в этой хижине, влияют на
жизни и судьбы миллионов людей. Ведь это ужасно!
- Право, не знаю. Я никогда не встречал всех этих людей. Я думаю, и вы
их не встречали. Они живут лишь в словах, которые мы слышим. Безрассудно
говорить, что нам известно что-либо о других... У каждого у них своя
Вселенная - свои глаза и уши...
- Так вы верите, что другие люди существуют? - настойчиво продолжал
Зарнивуп.
- Кто знает?... У меня нет твердого мнения на этот счет...
- Неужели вы не понимаете, что от одного вашего слова зависит жизнь и
смерть цивилизаций?
Правитель Вселенной прислушался к слабому звуку двигателей стартующего
корабля, потом заговорил, стараясь заглушить его:
- Я никак не связан с цивилизациями. Я не жесток, - и нежно погладил
кота.
- Хорошо, - не сдавался Зарнивуп, - откуда вам тогда известно, что
существует этот кот?
- Я не имею об этом ни малейшего понятия. Мне просто приятно вести себя
соответствующим образом по отношению к тому, кто (или что?) представляется
мне котом... Знаете, я, кажется, немного устал.
В целом создается впечатление, что современная наука и тесно связанная с ней европейская философия Нового времени так и не смогли предложить убедительную альтернативу взглядам своих основоположников, которые, в сущности, отстаивали самоочевидность истины.
Что касается меня, то я никогда не сомневался в том, что истина является столь ясным трансцедентально понятием, что невозможно его игнорировать; конечно, мы всегда каким-то образом проверяем весы, прежде чем ими воспользоваться. Но об истине мы ничего не узнали бы, если бы не знали ее уже по натуре (Р. Декарт, цит. по: М. Мамардашвили, Картезианские размышления, с. 91).
Такие высказывания известны с глубокой древности:
Мы в себе самих имеем средство раскрытия лжи и доказательства истины (Пифагор).
В конечном счете, для этих мыслителей вера в способность человека познать истину коренилась в их религиозных взглядах: Бог создал мир и человека таким образом, что человек способен познать мир. Если бы истина устанавливалась всегда впереди и мы действительно двигались бы по асимптоте к некоторой абсолютной истине, никогда ее не достигая, а имея все время лишь относительные истины, то, как вы сами понимаете, ни в одной точке этого движения никто никогда никакую истину вообще не мог бы высказать... Итак, мы двинулись. Двинулись! - требует Декарт... Двинулись в ... зазоре первичного шага мира. Потому что на первом шаге законов нет, они появятся только на втором, и нужно мыслить в зазоре между шагами... Но мыслить уже с символом, имея символ бесконечной мощи мышления. То есть символ Бога... И то, что мы можем понять, мы можем понять только духовно, то есть не по законам объекта, а по законам духа... Нечто красиво, потому что Бог так установил... Он так сделал, и потому это истина (М. Мамардашвили, Картезианские размышления, с. 98-99, 115).
К близким выводам приходят и наиболее глубоко мыслящие современные ученые. Широко известен афоризм Эйнштейна "Бог изощрен, но не злонамерен", названный Н. Винером "больше, чем афоризмом, положением, выражающим основы научного метода" (Кибернетика и общество, с. 48; как пример идеологической борьбы лингвистическими средствами, отметим, что в этом советском издании вместо "изощрен" стоит "коварен"; по-немецки raffiniert). Имеется в виду, что мир является "честным противником" ученого и не оказывает активного сопротивления попыткам его познать: наука - это разгадывание загадки, а не война с природой.
Ученый-исследователь должен всегда проводить свои эксперименты, не боясь, что природа со временем раскроет его приемы и методы и изменит свою линию поведения (Н. Винер, там же).
В то же время, для обоснования возможности научного познания и научной истины приходится ссылаться на волю Божью.
Потребность в познании является неустранимой для религиозного человека. Разумеется, в первую очередь речь идет не о научном познании, а о познании Бога, Который и составляет единственную Истину и Реальность. Требование "поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе" прямо содержится в Новом Завете (Ин 4:23). По словам раннего учителя церкви Климента Александрийского, если бы можно было отделить познание Бога от вечного спасения и ему было бы нужно выбрать между познанием Бога и вечным спасением, он выбрал бы познание Бога (Строматы, цит. по: Л. Шестов, Афины и Иерусалим).